11:06 

-95-

Умница Саймэй
この何でも屋の彩明が教えてやるぜ。
1


Доктора звали Тхэ Чжун Ки. Он обладал приятной поэтической улыбкой, столь не свойственной людям его профессии, и вызывал необъяснимое доверие с первой же минуты знакомства. Движения его были мягкими и осторожными, английский был прост и безукоризненно точен, в то время как общий рисунок речи напоминал абстрактное извинение — за причиненное неудобство, за его здесь присутствие и, как мне казалось, за все изъяны божественного мироздания.
— Вынужден Вас побеспокоить, — произносил он всякий раз вместо дежурного, обыденного приветствия. Впрочем, и этот его визит не стал для меня исключением.
— Профессор Ши попросил передать, что график остался прежним, — застыв в дверях, он бросил взволнованный, робкий взгляд на мою сорочку, и так же тихо продолжил, — Оборудование установлено, материалы доставлены точно в срок. Мистер МакКуин оказал нам большую услугу.
— Да, это так на него похоже.
Доктор Тхэ замялся, услышав мое замечание.
— Ничего, ничего, продолжайте, — я рассеянно потер виски, напустив на себя вид усталый и изнуренный. Услуга ли, кара божья — когда дело касалось Семьи, мистер МакКуин ни в чем себе не отказывал.
— Все состоится, как и было оговорено... Вы хорошо себя чувствуете? Обезболивающее принимали?
— Четвертый день обхожусь без него. Совсем ничего не чувствую. Либо так надо, либо все хуже, чем я мог предположить.
— Все превосходно, — уверил меня доктор Тхэ. Он подошел к моей кровати, участливо наклонившись, — Двадцать три с половиной недели. Изумительный результат! Позвольте, я осмотрю, если Вы не против.
— Конечно нет. Делайте все, что считаете нужным.
Я отвернулся, чтобы не видеть происходящего. Вид крови обычно меня ввергал в состояние шока; все синяки и ссадины, полученные за жизнь, я мог по пальцам пересчитать, и потому свое нынешнее состояние я понимал как чудовищную катастрофу. Я с успехом терял сознание первые восемь раз, что меня перевязывали; три раза меня тошнило; однажды я выкурил смесь из мерзейшего табака и местного опия, после чего отключился на пару суток — это случилось незадолго до того, как меня поместили в клинику. В конечном итоге я приноровился ко всем болезненным процедурам, которым меня подвергал заботливый доктор Тхэ, и только «металлические» запахи по-прежнему вызывали у меня слабость и подступающую волнами рвоту. Не провалиться в забытье мне помогала стальная воля и божие милосердие — но, главным образом, все же последнее.
— Ткани прекрасно прижились, у Вас нет ни малейшей причины для беспокойства. Есть все основания полагать, что предстоящая операция пройдет успешно.
Он ободряюще коснулся меня чуть выше колена, но я почувствовал лишь тяжесть его руки. Ни тепла, ни боли я ощутить не смог из-за побочного действия принятых мной препаратов.
— Пожалуйста, не волнуйтесь.
Я слабо кивнул в ответ, будучи не в состоянии облечь в слова все свои сомнения, надежды и снедавшую меня тревогу. За минувшие пять с половиной месяцев я пережил столько боли, физической и душевной, столько тяжелых, длительных приступов глубокого отчаяния, что силы мои иссякли и воля к жизни истончилась, подобно рисовому листу. Нет числа тем мучительным вечерам, в которые я был охвачен, точно огнем, губительным малодушием. Я собирался покончить со всем этим раз и навсегда, мой путь мне виделся бессмысленным и бескрайним. Казалось, дорога вела меня в пустоту, и звезды погасли на небосклоне; я искал, но не мог найти ни единой причины проснуться, прожить новый день в череде все таких же исполненных болью дней. Мне было стыдно перед Семьей, перед матерью, я обещал оставаться с ней, и доктор Тхэ наблюдал наши с ней беседы, во время которых она непрерывно курила. Я курил вместе с ней, и Чжун Ки закрывал глаза на эту мою пагубную привычку. Он позволял мне намного больше, чем может позволить своему пациенту добросовестный лечащий врач, потому как, мне кажется, он понимал всю тяжесть моего психического состояния. Он был невольным свидетелем тех перемен, которым я подвергался. Вместе со мной он пережил мои вспышки гнева и раздражительность, мои позорные истерики и метания. Видя меня апатичным и слабым, он продолжал ободрять меня и поддерживать. Надо отдать ему должное, он никогда не выказывал жалость. Возможно, врачебная практика закалила его характер и приучила к подобного рода случаям, но его возраст никоим образом не вязался с этим моим поверхностным, спешным суждением. Как выяснилось, он был всего шестью годами старше меня, и потому я склонен считать его проницательность и тактичность врожденными, но никак не приобретенными, качествами. В конце концов не каждый доктор даст выхлестать пинту отменнейшего Rémy Martin своему пациенту, дабы отвлечь его от мыслей о падении вниз, в стеклянную шахту атриума.
— Скоро все кончится, Кристиан. Остался последний шаг.
— Вернее будет назвать его первым, — я бросил взгляд на приготовленное мне кресло и вымученно улыбнулся.








 

@темы: Саймэй пишет, 2Q69

URL
Комментарии
2013-09-15 в 14:02 

Умница Саймэй
この何でも屋の彩明が教えてやるぜ。
2


Всему виной стало мое научное любопытство. Исследуя «Невыразимые культы» фон Юцта и сопоставляя их с другими значимыми источниками, я обнаружил весьма занятную последовательность из повторяющихся куплетов: точно Евангелие, написанное людьми из разных местностей и эпох. Я кропотливо выписывал каждый стих, составляя из них свое собственное Писание, которое, в свою очередь, обратилось чудовищным ураганом для маленькой бедной Дороти. Я упустил тот миг, когда земля начала трястись у меня под ногами; я не робел, когда «Канзас» слился с дугой оплавленного горизонта; вся моя дерзость, весь мой пытливый ум был устремлен туда, где не ступала нога обычного человека. Я был исполнен уверенности это сделать. Однажды увидев безжизненное плато через багровые очки Сабина, я осознал все то, что сохранялось в строжайшей тайне — и от меня, и от всех тех, кто не создан бессмертным богом. Вместе с чужим, инородным пространством я обнаружил не только обитель своего названного отца. Хуже того — я отыскал в его схеме закравшуюся ошибку.

* * *

— Остановись, я прошу тебя!
Кричать было тяжело. Ветер спускался с гор ледяной волной и обрушивался на равнину. Небо, затянутое облаками, гремело, как перед грозой, но воздух был слишком сух. Частые вспышки прорезали пасмурный небосвод, и темнота рассеивалась хлесткими петлями ярких молний. Они сшивали слои облаков и взвешенной в воздухе пыли, в то время как низко ревущий ветер гнал крошево острых скал. Казалось, все на себе несло отпечаток враждебности к человеку. Я ощущал себя здесь не странником, даже не чужеземцем; я понимал, что являюсь чем-то вроде назойливого насекомого. Мой набор ДНК представлял собой грязь под ногтями гиганта. Меня не должно было существовать, и отчего-то я соглашался с этой внушенной мне установкой.
— Сайрес! — я вновь окликнул его, но мой голос тонул в ураганном ветре, — Сайрес, послушай! Ты должен разбить окно! На нем Голова Дракона...
Я цеплялся за выступы что было сил. Меня непрестанно клонило к земле, в то время как Сайрес стоял на прямых ногах, заложив руки за спину в легкой, небрежной манере. Его тяжелые одежды бились на ветру как порванные паруса, но фигура была прямой и полностью неподвижной — будто бы высеченной из камня или отлитой из лучшего сплава. Я все кричал ему, кричал, словно во сне, и отчего-то был убежден, что он услышит брошенное ему слово.
— Голова Дракона, пойми! Это не лаз! Ты создал червоточину из стекла!..
Едва удерживаясь на месте, я вновь прокричал его имя, и он резко ко мне обернулся, ни разу не пошатнувшись. Не сдвинувшись ни на шаг с того самого места, где были его подошвы. Он был на краю, на кромке огромной пропасти, но слово «пропасть» едва ли могло быть созвучно той форме рельефа, той колоссальной бездне, прорезавшей плоскогорье, что устремлялась с обеих сторон в пугающую бесконечность. Словно надломленное, плато раскалывалось на части — не на пласты, но, казалось, на целые континенты, — и ледяной завывающий ветер срывался на глубину, издыхая со стоном поверженного титана. Молнии вспыхнули в облаках, и я увидел четкую грань виска, сбитую хищным наклоном скулы и линии подбородка. Сайрес смотрел на меня, не сдерживая свою ярость.
— Как ты осмелился быть здесь? — он говорил без слов, и его голос звучал у меня внутри. Закрой я уши, я бы не спасся от этой силы. Мне было больно, и я чувствовал его злобу как низкочастотный звук, как вибрацию. Как что-то, сулившее мне мучительно долгую смерть из-за внутренних кровотечений. Эта мысль навлекла на меня ужас и тотчас же подхлестнула.
— Разбей стекло, Сайрес, они проходят через него! Они выбираются на поверхность!
Я изранил ладони об острые сколы породы, пока кричал. Ветер душил меня, и ярость Сайреса болезненно обжигала. Прикрыв лицо от острой пыли, царапавшей мою кожу, я проследил за его взглядом, и сердце в груди заныло. Я обомлел, увидев то, что рождалось в глубинах бездны. Непроницаемая чернота была вовсе не пустотой; не лишенным материи плотным, глухим пространством. Само пространство дышало жизнью, ревело и поднималось, лишенное оболочки, и пусть я слепо глядел в ущелье, я знал, что оно расположено там, внизу. Оно и было всем этим дном, и всей основой — всей грандиозной тектоникой континента, где простиралось изрытое ветром плато под названием Ленг. Объятое дугами горных хребтов, точно зубцами раскрывшегося капкана, оно являло собой погибель для всякой живущей формы, для мыслящего создания, будь то обычная обезьяна вроде меня или мой звездный бессмертный предок, куда как более привычный к дьявольским плоскогорьям и пыльным сухим ветрам.
— В этом мире я Бог.
Я содрогнулся от волн его властного, сильного голоса. Согнувшись вдвое, я хрипло ему ответил:
— Ты мой отец!
Мне бы хотелось думать, что я произвел на него эффект, вызвал своими словами хоть что-то, кроме бездумной ярости встревоженного животного. Но я так и не смог в этом убедиться. Твердь под ногами стала рушиться, откалываться от кромки, словно торосы вдоль берегов губительной Антарктиды. Сайрес схватился за край обрыва, увлекаемый в пропасть осколками прежних выступов, а я упал, распластавшись на выжженной ветром земле. Чернота уплотнялась, росла и ширилась над ущельем, и я отчетливо понимал: пространство бездны больше ее не вмещало.

* * *
— Хвост Дракона.... Хвост Дракона... — я лихорадочно взялся чертить Нисходящий Узел, включив его в алхимический Круг Обмена. Мои руки были изранены, и кровь текла по ним, въедаясь в сухую землю, как щелочь в свиную кожу. Больше всего меня пугала мысль о том, что я могу не успеть. Кроме последовательности знаков я не держал в голове ничего, ни единой мысли. Плоды моих исследований обретали видимую глазу форму. Шаг за шагом. Я выдыхал фонемы древнейшего из языков.
— Г'эбл й'их Йог-Сотот Н'гахн'гаи-й.
На нужном слове границы круга соприкоснулись. Я завершил терзаемый ветром рисунок, и меня тряхнуло вместе с землей, отбросив куда-то в сторону. Перед глазами все поплыло, когда вдруг я увидел, почувствовал яркий свет. На меня надвигались с чудовищной скоростью восемь сияющих сфер...

* * *

Очнувшись, я обнаружил себя на полу знакомого мне кабинета. Ворох книжных страниц покрывал в беспорядке разломанные шкафы. Мебель была перевернута и разбита, лампы едва горели. В голове все звенело от пустоты и изъятых воспоминаний. Казалось, часть моего времени была вырезана из жизни. Точно кинематограф. Я лежал в мучительном ожидании и не мог издать ни единого звука. Секунды тянулись одна за другой, пока наконец в поле зрения не очутился сгорбленный силуэт: Сайрес хромал на правую ногу, придерживая бедро. Сделав усилие, я сглотнул, но голос ко мне не вернулся. Я сипло выдохнул, когда он ко мне приблизился, и в этот миг различил на его лице растерянность и тревогу. Была в нем и отстраненность чудом спасшегося человека, вот только нечто необъяснимое в его глазах безумно меня пугало.
— Папа, мне больно, — с трудом прошептал я, моргая от едких слез. Сайрес бережно взял меня на руки, словно забыв о своих увечьях. Я замычал, застонал от кошмарной боли и крепко зажмурился. Не сознавая происходящего, я, впрочем, сумел отметить, как странно он меня нес. Мое тело как будто бы стало легче. Скованный ужасом осознания, я не решался открыть глаза. Я не желал, я отказывался это видеть.
— Скажи... почему мне больно? — тихо спросил я его, заранее зная ответ.
Прошло много времени, прежде чем прозвучал его ослабевший голос:
— У тебя больше нет ног.

URL
2013-09-20 в 14:16 

Умница Саймэй
この何でも屋の彩明が教えてやるぜ。
3


— Не трогай, — я развернул свое кресло, стоило Сайресу встать за моей спиной, — Я сам.
Мой голос звучал устало и без нажима. Эта словесная отмашка, точно неловкий взмах рукой, каким обычно сгоняют назойливое насекомое, с недавних пор укоренилась в моей разговорной речи. Как только лифт остановился, я совершил уже привычное мне усилие, рывком преодолевая стальной невысокий порожек. Дверей в коридоре не оказалось, и потому я двинулся, не колеблясь, в единственном направлении: туда, где крутая дуга тоннеля сливалась с ярко освещенной технической рекреацией.
Центр «Genbu» едва ли напоминал классическую больницу. Архитектура помещений не предполагала деятельность, сколь-либо схожую с медицинской, и по всей видимости была рассчитана на людей здоровых и полноценных. За всю дорогу я не повстречал никого, кто мог бы иметь отношение к врачебному делу: ни представителей младшего персонала, ни докторов в белоснежных халатах и чистой больничной обуви, ни — что было самым удивительным — кого-нибудь из больных. Держа в уме эти детали, я, впрочем, не мог сложить из них отчетливую картинку. Гулкое эхо солдатской поступи Сайреса тонуло в тягостной тишине, и я уже близился к тому, чтобы счесть себя здесь единственным пациентом, как вдруг расслышал чей-то приветливый, бодрый голос. В нем была доля научного энтузиазма — тот самый ни с чем не сравнимый тон, который частенько присутствовал в моих собственных обращениях. Невзирая на уникальные особенности языка и его певучую, порывистую мелодику, я различал настроение говорящего и смысл его интонаций. Много позднее я узнал, что это был гоюй — гонконгский диалект китайского, известный также как «мандарин», — но убедиться в этом я смог только при помощи МакКуина и его редко используемого лингвистического таланта.

— Nide pengyou jiao shenme mingzi?
— Christian. Ta shi wode erzi.
Сайрес учтиво представил меня основателю центра «Genbu»: это был невысокий мужчина преклонных лет с оживленным взглядом и сложным рисунком тонких, точно узоры кроющего пера, мимических морщин, какие обычно присущи людям улыбчивым и радушным. Коллеги к нему обращались «профессор Ши», и мне ни разу не довелось услышать его полное имя в беседе. По правде, это мне и не требовалось. Он выделялся на фоне прочих подобно снежному лебедю в стае глумливого воронья: высокий хвост его седых до белизны волос был заплетен в тугую, словно бечевка, косу, а бледная кожа его, казалось, лучилась светом. Я встретил в нем долгожданное успокоение для своих глаз после столь изнурительного хоровода смуглых, скуластых лиц, что обращался вокруг меня начиная с момента прибытия. Непрекращавшаяся мешанина черных волос и глаз утомила меня не хуже пятнадцатичасового авиаперелета, и оттого я был не в силах отличить не только корейца от тайца, но даже женщину от мужчины — на тот момент я был безграмотен в этом вопросе и, честно признаться, не думал в него вникать.
— Могу я немного размяться?
Профессор Ши окинул меня рассеянным, беглым взглядом. Так, будто бы я не являлся предметом их увлеченного разговора и мое присутствие здесь, в рекреации, было не более чем формальностью. По его поведению я уяснил, что за меня все давно решили. Да и могло ли быть иначе? У человека, терпящего бедствие, нет ни возможности выбора, ни вразумительных альтернатив.
— Я буду поблизости.
Покинув собравшихся, я отправился путешествовать по этажу. Этот легкий вояж обещал мне вернуть чувство утраченной независимости и хотя бы на миг избавить от той невидимой прочной сбруи, которой меня насильственно волочили, точно сдыхающего осла, сквозь нескончаемую череду отмеченных болью дней. Светлое чрево рекреации осталось позади, будто подмостки сцены, забрав с собой участников мистического спектакля и сонм их непривычных для слуха, взволнованных голосов. Довольно скоро я погрузился в спасительную тишину.

* * *

Звуки, похожие на смех младенца, ввели меня в заблуждение. Я долго плутал вереницей просторных залов, прежде чем отыскать их истинную причину. Стена из толстого стекла с ее едва уловимым выгибом и неточностью вертикали, будто привстав, давила на меня всей своей мощью и чудовищными размерами. Она внушала мне опасение и заставляла вслушиваться, ища коварный шуршащий звук внезапно возникшей течи. Но мой приступ паники был напрасен. Толща воды за стеклянным барьером была безмолвна и неподвижна; только сгустившаяся тень неслышно перемещалась в ее глубокой, глухой синеве, давая пищу моему богатому воображению.
Вдруг тишина разбилась ласковым стрекотом. Тень плавно надвинулась на меня, и я потрясенно замер, следя за кристаллизацией силуэта: огромное, обтекаемое создание возникло передо мной, закованное в твердый панцирь. Пластины стали шли внахлест, перекрывая мягкость живых изгибов бесстрастной четкостью крупных, убогих граней. Это вмешательство в божий замысел виделось мне возмутительным и преступным. При всем старании я не мог представить себе ту цель, ради которой пришлось создать это громоздкое облачение, эту темницу вокруг беспомощного, доброго гиганта. Длиной в два с половиной, а то и в три человеческих роста, гринда парила в воде, точно спустившийся с неба ангел. Я различил пятно под подбородком и крутой, тупорылый профиль. Крупное тело роднило ее с китами больше, чем с братьями-белобочками, и, несмотря на затрудненное сталью движение, я восхищался ее грациозной позой, ее чрезмерным изгибом хребта и ленивыми взмахами плавников, что позволяли ей удерживаться на месте. Сталь покрывала целиком ее опущенную голову, но меж уродливыми латами — под сетью трубок и ворохом электрических проводов — я уловил очертания ее глаза, глядевшего на меня с осмысленной обреченностью.
Жертва непостижимого умысла, стесненный и скованный узник, томящийся в ожидании. Это смиренное довольствие неполными, обрубленными движениями, это немое согласие с собственной участью — вот что заставило меня вспыхнуть. Ярость бессилия охватывала меня при виде этой насильственно остановленной подвижности тела. Вечное чувство неправильности, иное сердцебиение, ход мыслей, связанный с рассечением хрупкой плоти... Проклятое отражение! Это же я смотрю на себя, я, забыв что со мной приключилось; это мои обрубленные ноги свешивались с сидения. Я, разделенный надвое жалкий пленник, смотрел на себя в стекло. В нем расплывалось молодое, безжизненное лицо и цепкий взгляд человека, который с жадностью отсчитывает ровные куски тротуара вслед за уверенной поступью чьих-то случайных ног. Человека, которому путь через парк представляется долгим и изнурительным — практически невозможным, — будто поход через лишенную растительности Патагонию. Все расстояния теперь оценивались иначе. В мире физически полноценных я словно жил по иным законам. Сознание новой и трудной жизни, тысячи мелких, неизвестных мне ранее приспособлений, сны о ногах и кошмарные пробуждения, смешанные с попытками двигаться, как и прежде — все это сделало меня другим, отделив наружность, какой я привык ее помнить, от нынешних мыслей и чувств, составлявших мое укороченное естество.

Плечи мои застыли в напряжении при звуке чьих-то шагов. Длинная тень легла на мою фигуру, заставив дрогнуть темный китовый глаз. Гринда качнула тяжелыми плавниками, отметив чужое присутствие раньше, чем я смог налечь на изогнутые обода. Резкое па разнонаправленного вращения — маленький трюк, которому я научился за время, прожитое в кресле, — позволило мне развернуться столь же естественно и быстро, как и застигнутому врасплох обычному человеку.
— Должно быть, Вы Кристиан?
Очередной смуглолицый доктор в порыве вежливости едва не вывернул мое имя. Мне успела уже опостылеть эта сомнительная гуманность. Жалость, прикрытая дружественным состраданием. Я приготовил себя к тому, что он бросится мне на помощь, и мои пальцы невольно сжались на металлических ободах.
— Меня зовут Джеймс Тхэ. Гонконгский Университет, отделение хирургии.
— Оксфорд, отделение антропологии, — ответил я в тон. Он уважительно мне кивнул, и мою отчаянную враждебность сменило зыбкое, прохладное любопытство.
— Культурная антропология?
— Физическая, — я настороженно подался вперед, — Меня всегда увлекали живые виды.
— Нейрохирургия. Механорецепторы и алгоритм обратной связи. Вы только что познакомились с моей исследовательской работой, — он аккуратно кивнул, указав на гринду, парившую в резервуаре. Я машинально повернул голову, в очередной раз встретившись с ее печальным, усталым взглядом, — Я попрошу Вас следовать за мной, Кристиан. Нам предстоит заверить некоторые бумаги.
Выждав секунду-другую, он развернулся на каблуках, и тихо направился прочь из залы. Я, не задумываясь, двинулся вслед за ним, проглотив этот жест исключительного уважения, точно голодный окунь брошенную приманку. Я попался ему на крючок со своей уязвленной гордостью взъярившегося калеки, и, должен признать, именно этой его уловкой был в свое время вызволен из плена собственной слепоты и губительного упрямства.

— Скажите, доктор, — я быстро нагнал его в сужающемся коридоре, — Что станет с вашей globicephala?
Тэ ненадолго замедлил шаг и, не отрывая взгляда от плиток пола, негромко меня поправил:
Globicephala macrorhynchus. И не волнуйтесь. Она в надежных руках.




____________________

— Как зовут твоего друга?
— Кристиан. Он мой сын.

URL
2013-10-04 в 01:44 

Умница Саймэй
この何でも屋の彩明が教えてやるぜ。
4


— Взгляды Гельмгольца весьма идеалистичны. Он утверждал, будто бы наши ощущения не несут в себе никакого тождества с объективной реальностью, что идет вразрез с одним из определяющих свойств проприоцепторов, а именно их крайне низкой — можно сказать, отсутствующей, — адаптивностью.
Я просматривал пункты составленного договора, в то время как доктор Тхэ оживленно делился со мной своими научными измышлениями. Из его речи я понимал только флексии и предлоги, что помогало мне отличать подлежащие от сказуемых и дополнений. На том все мои познания заканчивались, и я рассеянно переспрашивал его вновь.
— Простите, можете уточнить о... рецепторах? Это относится как-то к моим... к моей... насущной проблеме?
Словно очнувшись, доктор поднял на меня глаза и снова их опустил.
— Проприоцепция, Кристиан. Это одно из человеческих чувств. Пять всем известных — зрение, вкус и прочие, — есть не что иное как изящный поэтический миф, рожденный во времена Аристотеля. Вам это должно быть близко. Вся их концепция красоты и пятилучевой симметрии... На деле же восприятие не ограничивается зрением или слухом. Вы обладаете чувством боли, чувством температуры. Стенки сосудов снабжены барорецепторами, реагирующими на давление. Вы ощущаете положение горизонта и собственные конечности, — здесь он запнулся, и взгляд его перешел на мои сцепленные вместе руки, — Знаете, в этом заключается суть всей моей работы...
— Вы не находите странным, что эта весьма архаичная коллокация давным-давно утратила свою актуальность? «Заверить бумаги», — я положил прозрачный листок планшета на край стола. Строки потухли на нем, стоило мне разжать пальцы и отстраниться, — У Вас в кабинете нет даже письменных принадлежностей.
Я выдержал паузу, с немым укором уставившись на планшет. Мой беспокойный, болезненный взгляд то и дело цеплялся к деталям, без всякого прока обгладывая, точно кости, стеклянные грани стен и блестевшие хромом рейки, контур прозрачного монитора и бледно светившиеся на нем ряды незнакомых мне символов. Даже имя хозяина кабинета было начертано на плашке ненавистными мне до колик иероглифами: в первом ряду были горстки коротких, колючих черточек, похожие на раздавленных тараканов, в то время как во втором красовались пухленькие, раскормленные клопы.
— С Вашего позволения я продолжу, — доктор Тхэ терпеливо дождался моего утвердительного кивка, — Прежде всего, Кристиан, Вам необходимо дать свое согласие на обследование. Следующим шагом станет молекулярное клонирование костной ткани для аутотрансплантации. Это исключит необходимость иммуносупрессии при реконструкции коленных суставов. Фрагменты большой и малой берцовых костей сохранены в суставной сумке, насколько мне известно, — он бегло проглядел на компьютере мои рентгеновские снимки, — Довольно выгодный расклад. Вот здесь, взгляните. Общее сухожилие четырехглавой мышцы не повреждено...
Я нехотя перевел взгляд на изображение. Меня раздражал этот спокойный тон, эта врачебная отстраненность, с которой Тхэ говорил о моем увечье. Наверное, я с большей охотой повел бы с ним речь о японо-китайской войне или о сексуальных перверсиях, имевших место в моем поведении, о моих приемных родителях и о злосчастном детстве на улицах Лондона, о чем, черт возьми, угодно, но только не о моих ногах.
— Вы, кажется, рассказывали о рецепторах, — не желая казаться невежливым, я попытался вернуть разговор в привычное доктору русло.
— Они являются отправным пунктом и вместе с тем основной целью моих исследований. Позвольте Вам объяснить, — он потушил монитор и подался вперед, устроив локти на самом краю прозрачной столешницы, — Проприоцепция есть не что иное как ощущение самого себя. Мозг получает ответные импульсы от периферийной нервной системы и ежесекундно выстраивает схему Вашего тела согласно некоторым физическим принципам. Информация, полученная им, делится на три категории: положение частей относительно друг друга, их передвижение — активное или пассивное, а также сила. Мышечное усилие, которое Вы производите. Таким образом, Вы имеете четкое представление о том, где сейчас находится Ваша рука, сжимает ли она что-либо, получает ли ответное сопротивление, и для этого представления Вам вовсе не требуется на нее смотреть. В отличие от тех людей, кто по причине тяжелой болезни лишился этого чувства. Их существование можно сравнить с пребыванием в темноте, их организм функционирует вслепую, и каждое действие им приходится совершать, опираясь на прочие чувства, к подобной работе не приспособленные. Вы... Вы понимаете, о чем идет речь?
— Я, кажется, припоминаю что-то подобное, — на миг задумавшись, я невольно отвлекся от переживаний, — У... анальгезии тот же принцип?
— Отказ болевых рецепторов. Да, все верно. Болевые рецепторы оповещают центральную нервную систему о возможности или наличии травмы. Они обеспечивают выживаемость, уведомляют о повреждениях, но в Вашем случае в них нет физиологической потребности в виду отсутствия гипотетических повреждений, — опустив взгляд на мои колени, он пояснил, — Сверхупругий сплав, используемый в работе профессором Ши, намного прочнее и долговечнее костных структур.
— Не понимаю, к чему... — я тяжело вздохнул, — К чему такие сложности? Все это ради того, чтобы поставить меня на протезы и научить отплясывать paso doble?
— Кристиан, центр «Genbu» не занимается изготовлением протезов, — на краткий миг он, кажется, растерялся, — И, пользуясь случаем, позвольте узнать Ваш рост.
— Четыре с половиной фута, — глядя на доктора с высоты своего инвалидного кресла, я вызывающе бросил ему, — Размер обуви узнать не желаете?
— Вернемся к этому позже.
Проигнорировав мой детский, капризный выпад, Тхэ невозмутимо продолжил беседу. Его тихий голос с плохо скрываемой в нем усталостью заставил меня устыдиться.
— Воссоздание механизма проприоцепции с использованием материалов и сплавов, созданных профессором Ши, позволит восстановить в прежнем виде карту Вашего тела. Проприоцепция — краеугольный камень, первое и основное качество, отличающее человеческие конечности от сколь бы то ни было совершенных и технологичных протезов, — он прикоснулся к моей руке, в сотый раз избегая возможности встретиться с моим взглядом, — Боюсь, Вы путаете... Это не учебный госпиталь, Кристиан. Здесь ведутся исследования в области материаловедения, биомеханики, мехатроники и кибернетики, воссоздаются живые ткани, отдельные органы и системы... Мой текущий проект довольно дерзок и самонадеян. Так отзывается о нем профессор Ши. Но я намерен приложить все усилия, чтобы осуществить его. Осталось лишь получить Ваше согласие на участие в нем и сотрудничество.
— Вы собираетесь использовать меня в качестве материала? — ошеломленный своей догадкой, я неуверенно балансировал в интонациях между вопросом и язвительным утверждением.
— Я собираюсь вернуть Вам ноги.
Не сумев подобрать слова, я медленно взял планшет, и в ту же секунду на нем высветились столбцы английского и китайского текста. Точно в тумане, я пролистал все пункты, едва ли вчитываясь в перевод.
— Скажите, где мне поставить подпись.

URL
2013-10-11 в 21:50 

Умница Саймэй
この何でも屋の彩明が教えてやるぜ。
5


Давая свое согласие, я и представить не мог, чем оно может для меня обернуться в конечном итоге. Жажда избавления от мучившего меня недуга — чувства физической неполноценности, — затмила мой горизонт как мираж посреди пустыни. Безусловно, я понимал, что эта моя потребность несла характер исключительно психологический и не имела ни малейшего отношения к выживаемости как таковой. За минувшие несколько месяцев вынужденной неподвижности я уяснил, что моему организму, как и Природе в целом, в общем-то безразлично, передвигаюсь ли я при помощи ног или ползу через весь коридор до уборной, отталкиваясь от пола замотанными в ткань культями. Природа не знает жалости, и если дитя ее изувечено в достаточной мере, чтобы утратить волю, она не смилуется над ним, не подарит ему избавление. Она не судит подобно Господу, не награждает и не наказывает, ее невозможно разжалобить и вымолить взамен убогой, никчемной жизни ленточного червя спасительную эвтаназию. В этом ее ужасающем безразличии к своим детям кроется главный принцип, первейший закон, согласно которому вот уже сотни веков подряд, сотни тысяч, миллионы космических лет, рождается, дышит, ревет в агонии и погибает всякая форма жизни, будь то туманные вихри далеких галактик или сгорающая в пламени костра малиновка, поддетая на острие охотничьего ножа. Глядя на то, как стекает кровь убитой газели по львиному подбородку, можно понять, что жизнь и умерщвление перед лицом Всевышнего есть не что иное, как две стороны одной и той же монеты. Сколько бы лет не потребовалось на создание и эволюцию, на кропотливое взращивание и адаптацию, на достижение биологического совершенства отдельно взятого вида, он имеет все шансы быть стертым с лица земли и со страниц истории так же решительно, как был однажды задуман и зарожден. Мы все равны в глазах чернеющей бездны — разумные и неразумные, парящие и земноводные, нравственно развитые люди или горящие в небе звезды. Тот, кто однажды положил начало всему сущему, увы, не склонен к ностальгическим переживаниям. Он с равной легкостью строит и разрушает, дарует и изымает, смахивает к чертям, подобно шахматным фигурам, наш уникальный генетический код обратно в космическую помойку, в облако газа и пыли, завернутого в спираль, из которой однажды собрал по частям, по молекулам, по нейтрино, всю нашу видимую Вселенную. Как бы мы ни старались, мы не сумеем постигнуть его одиозный замысел. Быть может, таинство жизни, которому придается сакральный, священный смысл, не что иное как грандиозных масштабов игра, не знающая горизонтов, и то, что современный человек приучен считать венцом творения, являет собой побочный, непреднамеренный результат чьей-то праздной, нелепой забавы. Порой мне думается, что люди с их крохотной планеткой — всего лишь сор на обочине Мира, пустое крошево, осевшее в периферии, остаточная волна, каким-то чудом дошедшая до окраин. Всего лишь слабый, никчемный отзвук подлинного Бытия. Ничто не изменится, если вдруг я решусь на отчаянную попытку прервать свое существование. Даже сейчас ничто не изменилось. Мой организм пришел в равновесие, нашел новую точку покоя, как неизбежно находит ее любая экосистема в случае катаклизма. Новый сердечный ритм, новая масса тела, новые мысли пришли на смену старым, и так проросла на свет абсолютно новая, еще не познанная мною сущность. Подобно лесам, проросшим в долине, устланной слоем пепла, подобно пойме реки, навечно ушедшей под воду, подобно звериной плоти, обратившейся в перегной. Я сложен из атомов, чей возраст неисчислим. Я старше морей и океанов, и, может, когда-то я был частью звездного протуберанца; хвостом кометы или хребтом доисторического ящера, чем-то, что я не смогу почувствовать или узнать. Я всенепременно буду и был, и эта мысль меня в некоторой степени утешает. Вот только одно не дает мне покоя: где же теперь та пыль, те первозданные, космические частицы, какие складывали прежнего, прямоходящего Криса? Где, дьявол бы их побрал, мои отрезанные ноги, и что же случилось в том круге ярких танцующих сфер?.. Вопрос из числа адресованных в пустоту, и, боюсь, что ответа в моей реальности попросту не существует.

* * *

— Человеческий организм по сути своей безупречен. Все достижения современной науки — ничто в сравнении хотя бы вот с этим обыденным механизмом, — доктор Тэ обернул свою руку ладонью вверх, раскрыв ее перед моим лицом, после чего прикоснулся мизинцем к большому пальцу, — Устройство кисти позволяет производить точнейшие манипуляции. Количество проприоцепторов и степень отзывчивости нейронов превышает все усредненные показатели. Противопоставленный остальным пятый палец, конструкция запястья, возможность пронации... Кристиан, я разрабатывал в Кэйо модель человеческой кисти.
— И что же? — я потрудился изобразить заинтересованность.
— Я понял, что это полнейший мусор, — сказал он так, словно выдрал сорняк из клумбы, — Нет никакого смысла в роботизированной конечности, которая способна сжать пальцы с усилием в четыре тысячи ньютонов, но при этом не может взять со стола яйцо, не сделав из него омлет.
— И... что из этого следует? — я ожидал продолжения его речи, так и не уловив интонационного завершения.
— Простите меня, — доктор замялся и мигом поник, по всей видимости не обнаружив во мне понимающего собеседника, — Простите мою разговорчивость.
— Нет же, прошу, продолжайте.
Я беспардонно ухватился за эту нить, воспользовавшись возникшей между нами неловкостью. С одной стороны, мне до колик надоела роль неотесанного невежды. Я ощущал почти физический дискомфорт всякий раз, когда сталкивался с чуждой мне терминологией в разговоре или же видел надпись, которую был не в состоянии корректно перевести. Интеллектуальное бессилие, я полагаю, являлось худшим из наказаний и ни в какое сравнение не шло с неспособностью, скажем, согнуть об колено обрезок стальной арматуры. Да и колени мои, ныне служившие завершением общего силуэта, не доставляли мне столько мучений, сколько пробелы в знаниях и бреши в моей эрудиции. И, если доктор Тэ обязался восстановить мою физическую целостность как индивида, то исправить несовершенство умственных показателей мог только я сам, вооружившись соответствующими изданиями по биологии и медицине из ближайшей библиотеки. С другой же стороны, беседа с доктором представлялась мне необходимым и достаточным условием для нашего успешного с ним сотрудничества. Должно быть, он принадлежал к той редкой касте обреченных на одиночество несчастливцев, общение с которыми могло сложиться лишь при наличии тождественного IQ, трех высших образований и докторской степени в области медицины. Занятное и вместе с тем безрадостное зрелище. Сквозь безупречное произношение и ворох вежливых оборотов проглядывала неуклюжесть, повествование носило стихийный характер и отличалось некоторой непоследовательностью, в то время как эмоции шли бок о бок с профессиональным жаром и увлеченностью. Безусловно, все это ставило под сомнение его коммуникативную компетентность, а также подкрепляло мои догадки относительно его личностного портрета. Иными словами, доктору Тэ было отчаянно не с кем поговорить, и мне посчастливилось это заметить прежде, чем наше взаимодействие стало грудой пустых формальностей.

— Я предлагаю начать с азов. Может быть, Вам покажется это странным, доктор, но я по-прежнему озадачен тем, как соотносится Ваш неудачный опыт в Кэйо с моими несуществующими лодыжками.
Остановившись в центре коридора, я обратил все свое внимание на собеседника. Тот был озадачен не меньше меня и по всей видимости пытался справиться с дешифровкой полученной информации.
— Ладно, не берите в голову, — я махнул рукой, благоразумно отказавшись от попыток найти решение нашей маленькой лингвистической неувязки, — Я хочу, чтобы Вы рассказали мне о металлах и об их применении в медицине. Профессор Ши, как Вы упоминали ранее, занимается именно этим.
На его смуглом скуластом лице расцвело выражение искренней благодарности, и я внутренне ощутил, как сложились детали невидимой головоломки. Великодушно избавив доктора Тэ от необходимости трактовать мою пестрящую остротами речь, я таким образом выказал свою готовность выступить в роли прилежного собеседника, и именно этот мой шаг стал началом долгого и увлекательного пути: из моего герметичного, устоявшегося мирка навстречу другому — обширному и уникальному.
— Я оформлю Вам пропуск в лабораторию, — воодушевившись, он быстрой походкой направился в лифтовый холл, — Прошу Вас, Кристиан. Вы все увидите собственными глазами.

URL
   

О живописи, о японском, etc.

главная